Департамент культуры и туризма администрации города Липецка

#Новости

О кодировке реальности, категории чуда и магическом реализме

Все новости

Михаил Елизаров — один из самых ярких представителей русской современной прозы, лауреат премии «Русский Букер».

Родился в Ивано-Франковске, школьные и студенческие годы провел в Харькове, где учился в классе классического вокала музыкальной школы и на филологическом факультете университета. С 2001-го года по 2003-й жил в Ганновере, где учился в киношколе на телережиссера. С 2003-го по 2007-й жил и работал в Берлине. В 2008 году переехал жить в Москву. Лауреат премии Русский Букер-2008 за роман «Библиотекарь». Автор книг «Ногти» (2001), «Pasternak» (2003), «Красная пленка» (2005), «Библиотекарь» (2007), «Кубики» (2008), «Мультики» (2010), «Мы вышли покурить на 17 лет...» (2012).

— Вы единственный писатель, для которого важно скорее рисование текста, а не его написание. Вы быстро набрасываете смысл на лист, а потом переставляете и меняете слова. Когда вы создаете текст, вы представляете его визуально, считываете его со стороны?

— Я пытаюсь каким-то образом его представить, а потом пытаюсь каким-то образом это представление перенести в текст. Просто это очень долгий процесс — конструирование чего-то визуального. Это же визуальное, но состоящее из букв. Всех мучает несовпадение того что ты увидел с тем, что ты переводишь в текст. Это очень сложный момент. Кодировка реальности через текст, матрица такая — у тебя текут буквы, а ты из них должен сделать то, что люди потом увидят, почувствуют, ощутят запах, может даже вкус чего-то... пива, да (смеется). Это сложно, но делается. Любая книга — это же трафарет реальности, замочная скважина с текстом в которую человек может подсмотреть и там находится какой-то мир, но в соответствии с этим трафаретом из букв и смыслов, который ты сделаешь.

— «Мы вышли покурить на 17 лет» — вы задумывали именно как сборник рассказов? Или эта форма уже в процессе работы получилась?

— Сборник я делал концептуально. Я понимал, что я буду делать и для чего. Я отказался от своих предыдущих приемов, рассказал некоторые истории без элемента магии. Только в последнем рассказе, поскольку я их так правильно расставил, ввел некий магический элемент, чтобы создать сложную структуру. Но это был абсолютно продуманный сборник с точным количеством историй, которое я просчитал. Вот именно это я хочу рассказать, а вот это можно было бы тоже, но необязательно. Это сборник, и я бы не хотел, чтобы эти рассказы как-то разнесли по другим изданиям. У меня есть еще сборник «Кубики», я так же был бы не рад, если бы его разбили на отдельные части, потому что это тоже целенаправленно собранный сборник рассказов. Это не роман. Я не люблю такой коммерческий прием как роман в рассказах. «Кубики» — это конкретный сборник рассказов, которые просто должны идти вместе.

— Вы соглашаетесь с тем, что при характеристике ваших текстов употребляется термин «магический реализм»?

— Да, конечно. Это хороший работающий прием, который позволяет использовать технику реалистическую. Реализм как описание действительности присутствует всегда. И в античном мире, и в средневековой литературе все оперируют предметами реальности, чтобы выстроить какую-то историю. «Магический» — это просто художественный прием, который помогает и двигать сюжет, и выстраивать драматургию. Есть такой прием в литературе реализма — «подслушивание». В «Герое нашего времени» «подслушивание» происходит восемь раз. Для чего? Для того, чтобы двигать сюжет. Точно так же в «магическом реализме», когда мы вводим какой-то объект или слом какой-то реальности — это способ двигать сюжет, рассказать историю. Какую — то часть своих текстов я работаю в этом ключе. Я ввожу категорию «чуда».

— Вы говорили, что автор не обязан давать надежду, хотя в ваших текстах много хэппи-эндов.

— Действительно, никто ничего не обязан. Но делать то можно по-разному, ставить совершенно разные задачи. Я тоже не люблю тексты, которые безнадежные или печальные. Я тоже не всегда могу дочитать или досмотреть такую историю.

— Если в текстах надежды нет, то откуда брать силы для жизни? Где вы их берете? Как вы себя поддерживаете? Музыкой?

— С трудом, часто печалюсь... Музыка это другое. Это подпитка энергией, вампиризм. Когда ты видишь людей, когда ты видишь, что им важно и нужно то, что ты делаешь, это, конечно, пища для эго, собственно мотивация для того, чтобы видеть смысл дальше что-то делать. Только так. Потому что иначе... Вот эта работа кропотливая, она часто воспринимается как некая бессмыслица и часто возникает вопрос: «А зачем ты это делаешь?». Зачем ты изводишь себя и заполняешь это пространство, и без того заполненное текстами? Зачем ты добавляешь еще один? Смысл только в том, что ты делаешь это для того, что есть категория людей, которые этого ждут, которым это нужно. Это элемент такой миссии. Чтобы не думать, что ты с ума сошел, надо получать энергетические подпитки. Но из текста это взять — достаточно мучительная штука. Чем старше я становлюсь, тем они мучительнее и тяжелее появляются.

— А ваша собственная потребность писать, тот самый «писчий ген» заставляют садиться за письменный стол?

— Я жалею, что я не графоман. Это очень хорошее, наверное, состояние, когда тебе хочется писать и тебя это радует, тебе это нравится. Графоман — это же не обязательно плохо. Бывает, что хороший талантливый писатель при этом еще и графоман. Как трудоголик — не может не работать. Я могу не работать, но при этом чувствую себя эмоционально плохо. Я стыжусь этого состояния.

— Название вашего музыкального проекта «бард-панк-шансон», но при этом у вас оперный голос. У вас же баритон?

— Этот проект было нужно как-то назвать. Я когда-то занимался, чтобы быть оперным певцом. У меня не оперный голос, это народное пение. Это такой вульгарный народный баритон, не академическая манера. Но в ней можно работать, она соответствует жанру, которого, в принципе, не существует. Но если дать ему название — то существует. Я очень не люблю категорию бардовской песни, самой по себе. Потому что она связана для меня с определенной категорией людей и с публикой, которая любит все это. Но поскольку я пою один и под гитару, то у людей возникает ассоциация с бардами. Панк — это потому что я ввожу часть ненормативной лексики, ненормативные сюжеты. Шансон — я ненавижу тот шансон, который существует в нашей русской действительности, он меня бесит. Когда в маршрутке это слышишь — сдохнуть можно! Поскольку я ввожу категорию шансона, я считаю, что бард-панк его отменяет. И получается — ни о чем. Название, которое дискредитирует само себя.

— Вы говорите, что ваши песни — это «потусторонняя изнанка веселья». В этом определении есть что-то от скоморошества?

— Это немножко другое. Есть конкретная смеховая культура, есть попытка рассмешить, пошутить. Я не люблю шутку. Всю категорию «Comedy Clab», ситкома и такого увеселения я очень не люблю. Но веселье потустороннее, иное... Мне нравится другая категория веселья. Вот если существует какой-то Иуда, такая мразь нечеловеческая, когда наконец-то его как-то весело казнили и стоят люди с топорами и так их вытирают — «Дело сделано!» — и при этом смеются. Как-то вот так.

— Это страшно.

— Но она есть, эта другая категория веселья! У Эйзенштейна это было в «Иване Грозном», когда на пиру пляшут скоморохи. Должно быть весело, а совсем не весело. Другое! Не благостные хаханьки по легкому поводу.

по материалу информационного портала most.tv